Женская половина человечества почти исчезла еще в Шереметьево: на тегеранском рейсе мужчин было девять из десяти. По прилете немногочисленные пассажирки ловко намотали на головы платки и растворились в почти исключительно мужской толпе.

Мой марш-бросок по Ирану продолжался всего неделю: из Тегерана я сразу поехал на берег Персидского залива, в Бандер-Аббас, потом на Кешм, глухой остров между Ираном и Эмиратами, а уже оттуда — на север, через Шираз и Исфахан, обратно к Тегерану.

По пути я перевидал столько всего, что хватило бы и на месяц. На Кешме плавал на лодке по мангровым зарослям и смотрел на ярко-синих окуней в сетях арабских рыбаков. В Ширазе заблудился в лабиринте старинного базара, на первый взгляд вымершего после заката солнца, но на самом деле кипящего жизнью за каждой из сотен закрытых дверей, за каждым неожиданным поворотом сводчатых коридоров — только чужому ни в жизнь не увидеть всей этой жизни. Но сколько я ни приглядывался, в Иране, кажется, не было ни единой женщины без чадора и ни одного намека на то, что в мире существует алкоголь.

Мне, случайному прохожему, забиравшемуся, тем не менее, и в такие места, где никто и никогда не ждет иностранцев, стало казаться, что Иран — вполне настоящая, работающая исламская демократия. Персы, думал я, соблюдают заветы Аллаха не для того, чтобы мозолить этим глаза или сделать жизнь невыносимой для других, а для того только, что так нужно им самим. Точнее, это убеждение росло и крепло до тех пор, пока я не добрался до Тегерана. В Тегеране у меня обнаружился свояк по имени Хассан — не будем углубляться в подробности нашей сложной родственной связи, — и я очень рассчитывал, что он наконец покажет мне иранскую жизнь изнутри.